Уровень [Смерть] - Марина Бастрикова

— Да, — ответил он, не повернув головы, а продолжая смотреть на меня, — а ты, Луиза?

Мое сердце заполошно забилось в горле. Давно муж не обращался ко мне по имени.

— Как узнал? — хрипло спросила его.

— Твои прекрасные глаза единственные в таком мире, они не утратили свой блеск даже спустя годы…

— … а если правду? — перебила я.

— Кольцо. Ты же его никогда не снимаешь, — сказал Корбин, усмехнувшись и кивнув в сторону моей руки, которую я недавно вытащила из-под одеяла, чтобы сравнить с его рукой.

Действительно. Здесь не принято было носить кольца после свадьбы, и я нацепила на безымянный палец правой руки тот самый артефакт с десятого этажа, который вытащил меня из адской петли. Это кольцо напоминало мне то, что я пережила и, чего мне стоило мое решение о спокойной и мирной жизни.

А еще о моей погибшей команде: о людях, которые первые в моей жизни показали, что такое семья.

Артефакт показывал ноль накопленных баллов. После того, как я все баллы вложила в барьер, я больше ни разу не умирала. Так что это кольцо было не более, чем безделушкой и напоминанием о былом.

— А как тебя зовут? — спросил Корбин.

Я перестала пялиться на кольцо и посмотрела на непонимающий взгляд мужа.

— Луиза, — буркнула я, недовольная, что узнавание мужа продлилось так недолго.

— Прямо как мою жену.

— Потому что я и есть твоя жена, — сказала я раздраженно с показательным закатыванием глаз.

Говорила же, что Кейн — весь в меня.

Он долго на меня смотрел. Так долго, что мне стало неловко и даже страшно, как в тот первый раз, когда он поймал мой взгляд в кузнице.

— Нет, — сказал он. — Ты не она. Она молодая. И красивая. А ты... — он замолк и, махнув рукой, добавил: — …старая.

Ну спасибо.

Линда отвернулась к окну. Кейн сжал челюсть так, что желваки заходили ходуном.

А я засмеялась. Засмеялась не счастливым легким смехом, как это делают нормальные люди. А как тогда, в полете, когда ломались ребра и кровь шла изо рта. Только теперь я лежала на кровати, и смех выходил хриплым и сиплым, как у старой вороны.

— А ты, старик, — сказала я, когда откашлялась, — тоже не красавец.

Он нахмурился и с удивлением осмотрел свои руки, как недавно я осматривала свои.

— Я в молодости ничего так был, — буркнул он. — Мог любую.

— Любую? — переспросила.

— Любую, — он кивнул, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое. То самое, что я видела, когда он когда-то сказал: «Не обязательно так крепко». — Вот, например, одну воровку. Сбежала от меня, зараза. Я ее поймать не мог, хоть и ловил.

— Ловил?

— Ловил, — он вздохнул. — Каждый день в полдень. Я ее ловил, а она ускользала.

— И что, так и не поймал?

— Поймал, — он посмотрел на свои руки и счастливо улыбнулся. — Хороший улов оказался.

Я услышала смех. Это Кейн смотрел на нас с улыбкой и любовью и посмеивался над нами, стариками. Линда тоже улыбалась, но еще и вытирала слезы умиления.

Наверное, мы и правда забавная парочка. Но я рада, что дети все поняли. Я могла быть злой на слова, да что там и на действия тоже, но всем сердцем любила свою семью. Корбин мог меня не узнавать, но любил ничуть не меньше.

Что-то тревожное возникло в груди, и я поспешила озвучить то, что так давно не говорила:

— Я так вас всех люблю.

Почему-то это только сильнее напугало Линду. А вот Кейн по-простому ответил:

— Мы тебя тоже любим.

Тревожное чувство перешло в боль в спине, а затем и в левой руке тоже. В глазах темнело, но я слышала отдаляющийся плач Линды и слова Корбина:

— Я же поймал, а ты снова ускользаешь.

Боль распространилась и на грудь и была слишком сильная — такую самой себе не нанести. Видимо, пришло мое время.

Что ж, я давно поняла серьезность своего состояния по натянутой улыбке Линды и тому, что она стала каждый день приходить и притаскивать к нам и Кейна, у которого вообще-то недавно третий сын родился, и было не до матери.

Я почувствовала, что заплакала от боли. Фак, я хотела уйти из жизни с улыбкой на лице. Но эта спокойная мирная жизнь без грамма боли заставила меня и вовсе забыть, что такое боль.

Линда, наверное, сейчас ревет в три ручья, так как знает, что меня уже не спасти. Эх, наверное, не надо было мне ее отпускать в медицину. Но разве ж взрослой дочери — прикажешь?

Я недавно спрашивала ее, не жалеет ли она, что пошла в знахарки, но она не ответила и спросила вместо этого:

— А ты не жалеешь?

— О чем?

— О том, что осталась. В деревне. С нами. Я же многое узнала теперь о людях и их телах, умею их… оценивать. А еще видела твой барьер, которым ты тогда соседского мальчишку спасла… Он же был невероятно мощный. Как и твое тело для твоего возраста. Ты ведь с такой силой могла… да что угодно могла! Почему выбрала застрять в глухой деревне?

Я посмотрела на нее. На ее лицо, в котором столько от отца и столько от меня. На ее руки, которые лечили других, потому что не смогли вылечить бабушку и… меня. На ее глаза, которые видели, как я просыпалась с криком, как закрывала уши руками, когда петух кукарекал слишком громко, как меня трясло, когда Кейн делился своими мечтами об охоте.

— Не жалею, — ответила я. — Ни дня.

Мои воспоминания сменились следующими. Видимо, перед смертью прожитая жизнь пролетала перед моими глазами. И вот я стою над трупом щитоносца, оборачиваюсь и вижу Кейна… нет, юного Корбина.

А я и забыла, что он когда-то был таким еще юным мальчишкой. Оказывается, наш сын больше похож на него… хотя характером все равно — больше мой.

Я улыбнулась. Тогда Корбин был младше моего сына, а я же его воспринимала как взрослого мужика. Он увидел мой взгляд и улыбку и удивленно вскинул бровь.

Точно, мы же в подземелье, когда мы с ним еще не были настолько близки.

Но ведь тогда здесь